Фото №1
11.25(11)
   
РУБРИКИ
 
 
10.04.2010 ЗАБЫТОЕ ИМЯ
Вечная память… Вы задумывались, что значат эти слова? Как ни печально, сегодня они скорее символ. Да, мир долго будет помнить о Второй мировой войне, о Великой Отечественной. Но тихо отойдут в мир иной люди, чьи судьбы неразрывно связаны с ней, потом их дети, внуки – и это страшное событие человеческой истории по-настоящему станет принадлежностью вечности, а не людской памяти… Кто вспомнит сердцем простого солдата? Хроники сохранят немногие имена, а вот каждого поименно – как воевал, как жил после войны? Сейчас уже в преддверие юбилея пишем о ныне живущих ветеранах, а об ушедших помнят еще разве что их вдовы и взрослые дети, внуки уже и то практически ничего не знают о героях.
Я встретилась с вдовой ветерана Василия Евгеньевича Черепанова, но даже она мало что могла поведать о фронтовой судьбе мужа. И здесь все объясняется просто: молодые солдаты с женами своими, хлебнувшими за годы войны не меньшего горя, старались о войне не говорить. Понятно, все воевали, в семьях, выкошенных войной, не принято было предаваться воспоминаниям, люди, прошедшие через весь этот ужас, старались его забыть. Солдаты Великой Отечественной вспоминали свой фронтовой путь в кругу выживших друзей, да вот когда дети подросли. Поэтому Генаефа Николаевна немногое рассказала мне о своем Василии, больше о том, как жили Черепановы в первые послевоенные годы. Но, знаете, в этом очерке о мирном времени, как мне кажется, сквозь каждую строчку просвечивает война – слишком тяжелый след она оставила в судьбах поколения победителей.
…Мудреное имя дал при крещении старшей девочке Смирновых сельский священник, отыскал где-то в святцах – Генаефа. Всю жизнь костромская девочка его недолюбливала, да и близкие ее другими именами звали, муж вот – Гелей. В семье Смирновых семеро детей было, как уж в войну мать всех сохранила – необъяснимо, А потом отец пришел с фронта израненный, да вскорости и умер, а через несколько месяцев тихо отошла младшенькая сестричка. После войны страшный голод навалился на центральную Россию, мерли целыми деревнями истерзанные войной люди. В 47-м совсем плохо стало. Душил сталинский налог: Смирновы должны были сдать государству 720 рублей денег, 40 кило мяса, 280 литров молока, да яиц немерено. А денег нет, хоть корову продавай, единственную кормилицу. Вот и решились ехать на Сахалин – слухи ходили, мол, хорошо там, край богатый, рыбой реки кишат.
Поехали со всем скарбом, кое-как в тюки увязали пожитки – барахлишка вроде мало, но хозяйка, понятное дело, все небогатое хозяйство подчистую собрала. Добирались на поезде месяца два, потом долго сидели в ожидании парохода во Владивостоке, деньги от продажи коровы закончились, как ни экономили. И весь путь до Холмска дети сидели голодные, а младшему только три года исполнилось. Попутчики делились, но ведь крохами, у самих ничего не было. В Холмске плачущую женщину и девушку с целым выводком пацанов никак не хотели садить в поезд до Южно-Сахалинска, проводница кричала: куда, мол, с такими тюками, они же мне весь вагон займут! Да подошли военные, закинули весь скарб в тамбур, а за ним и детишек. От «Южного» на грузовичке добрались в Корсаков – тут тетка проживала, она-то и позвала на Сахалин.
В Корсакове в 47-м жилищный вопрос не стоял: заселяйся в любую японскую фанзу, но на условия не жалуйся. Окон нет, дверей тоже, на полу циновки, посреди «дома» - круглая печка железная, труба в оконный проем выходит. Спали на циновках, холод был такой, что от ребячьей испарины волосы к утру превращались в сосульки. А дров еще надо было поискать! Да и с работой сложности, поначалу никуда не брали, через некоторое время мать устроилась в офицерский клуб на Краснофлотской мыть полы, а тетка пристроила Генаефу в пекарню на военном аэродроме (там, где бывшая вертолетная площадка) также уборщицей. Появившиеся знакомые смеялись тогда над худющей Гелей, мол, быстро теперь девка отъестся! И верно: хлеба на паек давали 27 кило в месяц, жир из форм можно было вымазывать корочкой – вскоре поправилась, похорошела. Но все считала себя дурнушкой, хотя в свои семнадцать хороша была. Когда жених появился, даже не поняла, что по ее душу такой красавец – стройный, волосы крутой волной. Думала, к тетке ходит, той всего-то 28 лет было. А когда матушка глаза ей на парня открыла, даже не поверила сразу.
А познакомились так. Мать, конечно, работала, вдобавок еще белье офицерское стирала за паек, да и сама Геля паек получала. Но что это, когда в семье столько ртов? А тетка где-то спирт доставала, разводили его, и мать ходила продавать. Конечно, за такое дело по головке в те времена не гладили. И поймал ее с поличным молодой милиционер, хотел в отделение вести, протокол составлять, а она в слезы – не губи, у меня детишек шестеро! Парень, а это и был Василий Евгеньевич, сам из большой семьи – пожалел ее, отпустил с зароком промыслом опасным не заниматься. Да спросил, где Смирновы проживают. Через несколько дней зашел, увидел, в какой бедности в самом деле живут и стал помогать. То дров принесет, то починит что-то в доме, окна вставил, двери утеплил. И не только уже из жалости – запала молодому фронтовику в душу Геля. Вот только девушка не замечала его внимания. Долго ходил, в кино приглашал, вот подарков не дарил – просто нечего было. И в любви не признавался – как-то стало само собой все понятно. Геля сначала привязалась к парню, а потом вдруг сердце девичье оттаяло – полюбила своего Василия.
Спрашивала я Генаефу Николаевну, что запомнилось из тех первых лет в Корсакове? Город был военным на сто процентов – военные и кормили, и власть держали. Танки по улицам ходили, в самом городе много частей было. Мостовые еще японские, из бревен накатом, люди, за неимением дров, навострились бревна эти вытаскивать. Ну а танк пройдет – бревна торчком из мостовой торчат, сам Бог велел повыдергивать… Так очень скоро грязь образовалась непролазная, грузовики посреди улиц застревали. Тротуары, правда, народ не трогал, но и они, дощатые, в негодность быстро приходили. Для милиции, где служил Василий Черепанов, такие улицы были сущим наказанием, поскольку транспорт отделение имело только велосипедный. И формы милицейской, кстати, участковым не выдали – ходили они в военной форме, как пришли с фронта, только фуражки получили милицейские.
Помнит Генаефа Николаевна и такую деталь: автобусов в те годы не было, ездили на грузовиках, зато можно было просто поднять руку – и любой шофер останавливался: полезай в кузов! Набивался народ в кузова, как в салон автобуса, весело ехали, да к тому же совершенно бесплатно! Еще деталь: мало кто хорошо одевался, больше все жены офицеров. Вот как поженились с Васей, мать дочке на базаре кофточку ситцевую пеструю купила, и себе тоже, так на фото они обе в одинаковых нарядах. А обувки совсем не было, ходить же на работу надо и в дождь, и в снег. Достала как-то Геля «бурки» японские с пришитой резиновой подошвой, да такие огромные. Но делать нечего – обмотала ноги тряпьем, пошла на работу в пекарню (тогда уже пекарем работать стала в воинской части в районе нефтебазы) как на лыжах. Проходившие мимо офицеры засмеялись над чем-то, а ей казалось – над ней, неуклюжей, смеются. Очень она своей бедности стыдилась…
Был с ней и такой случай. По дороге в пекарню ранним утром, еще совсем темно было, нашла… наган. Думала пройти мимо, да увидела, что следом идет японец, спрятала наган за пазуху, потом сдала в комендатуру. Японцев русское мирное население очень опасалось, хотя со многими, можно сказать, дружили. Но вот только днем. Ночью боялись – мало ли что им в голову придет. Помнили еще 45-й и даже 46-й годы, когда вокруг города отлавливали японские банды – может, солдат, оставшихся в лесах после капитуляции, а может, были среди них те, кто днем в городе русским улыбался да кланялся… Василий Черепанов, как милиционер, в ликвидации японских фанатиков принимал участие и видел сам зверства, учиняемые потомками самураев. Так погиб при исполнении его друг – нашли парня в лесу разве что не перемолотого в мясо… А еще японские бандиты были знатоками таких пыток, когда на теле не остается следов – а все внутренние органы разрываются, находили людей и с такими увечьями, что сразу не определишь, как погиб.
Вообще у Василия к японской военщине особый счет был. Парень по возрасту был призван только в 44-м, не успел фрица по Европе погонять, после «учебки» был направлен в Манчжурию, а служил связистом. У связистов фронтовая судьба нисколько не легче, чем у пехоты, хотя стрелять доводилось не часто – тянули телефонные кабеля по сопкам. Но от связи многое зависело, порой исход сражения. И если оборван провод – не отдаст приказ генерал из штабной палатки. Тянули, разматывали катушку под обстрелом врага. Василий и ранен был, правда, как говорили сослуживцы, повезло: в бедро пуля попала, в мясо, ничего серьезного не задела, вскоре снова в строй встал. А насколько важна была работа связиста, какого требовала мужества, говорит Орден Великой Отечественной войны третьей степени. Но иногда бывало на войне так, что ордена присваивали, да не всегда вовремя вручали – вот и Василия Евгеньевича Черепанова заслуженная награда нашла только в 1985 году. А пострелять иногда приходилось. Был случай, когда в сопках отделение связи обнаружило своего сослуживца, посаженного японскими изуверами на кол… Тогда взяли ребята в руки автоматы вместо катушек – и пошли косить врага!
 
Окончание следует
Ольга Князева
Фото из семейного альбома  Г.Н. Черепановой
 
 
 
 
  Общественно-политическая газета «Восход»